Неординарные преступники и преступления. Книга 1 - Алексей Ракитин

направлены в общей сложности три анонимных письма оскорбительного содержания, но Мэри получила только два. Напомним, что одно из них было утеряно, и обвинение поэтому оперировало лишь единственным посланием, отправленным из Калифорнии 18 июля. А что же с третьим письмом? Оказывается, Джон Пенингтон, зная о содержании первых двух писем, перехватил третье по счёту послание и спрятал его в своём столе. Таким образом дочь ничего не узнала о третьей по счёту анонимке.

Это было очень интересное сообщение, поскольку получалось, что почерк, которым были написаны первые два послания, был легко узнаваем даже человеком, имевшим плохое зрение. Однако, помимо этого аспекта, сообщение Пенингтона имело и другой, совсем неочевидный. Дело заключалось в том, что Лиззи Ливернэш в своих показаниях упомянула о том, будто Корделия Боткин сообщила своему мужу о трёх анонимных письмах, отправленных Мэри Пенингтон-Даннинг, и эта деталь, по мнению обвинения, доказывала правдивость Ливернэш. Дескать, никто не мог знать о трёх письмах, кроме Джона Пенингтона и самой отправительницы писем…

И формально это было вроде бы так, но… но ведь письма могла отправить и сама Лиззи Ливернэш, и именно поэтому она знала, что их было именно три, а Корделию она в ту минуту просто оговаривала. Вот только для чего?… Впрочем, тут мы немного забежали вперёд, адвокат Найт ничего подобного в тот день в суде не говорил и, вообще, провёл допрос уважаемого джентльмена Джона Пенингтона максимально корректно и уважительно.

Далее началось очень интересное представление, которое можно условно назвать оглашением [или предъявлением суду] графологических экспертиз. Некоторые моменты этого действа оказались по-настоящему забавны. 20 декабря выступил эксперт штата Эймс, а на следующий день свидетельское место занял Карл Эйзензехиммель. Адвокат Найт, остававшийся совершенно индифферентным при выступлении Эймса, необычайно оживился при появлении Эйзензехиммеля, в последующие два часа он буквально вытряс из него душу, уж простите автора за просторечный слог!

Этот эксперт согласился с мнением Эймса о написании Корделией Боткин анонимного письма от 18 июля и двух коротких записок в коробке с конфетами. Когда адвокат Найт попросил объяснить, какие именно признаки однозначно указывают на авторство подсудимой, Эйзензехиммель ответил, что таковыми являются манера ставить кавычки и писать букву «d» в слове «madam» без наклона — это манера письма именно Боткин. На что адвокат весьма здраво заметил, что в записках из коробки с отравленными конфетами слово «madam» не употреблялось. Эксперт подвоха не почувствовал и легкомысленно ответил, что это слово встречалось в анонимном письме, и Найт весьма разумно парировал этот довод, заметив, что связь пресловутого анонимного письма от 18 июля с отравлением не доказана и доказывать её обвинение, судя по всему, не собирается.

Прокурор Хосмер, разумеется, не мог снести столь язвительного комментария — между прочим, абсолютно справедливого! — и, вскочив с места, принялся что-то говорить, а адвокат Найт продолжил свои рассуждения, игнорируя Хосмера. Адвокат, кстати, был совершенно прав, поскольку это он проводил допрос эксперта, и обвинитель не имел права влезать в этот диалог со своими пояснениями. Прокурор, впрочем, так не считал, и разъярённый тем, что Найт игнорирует его слова, закричал: «Не смейте перебивать, когда я говорю!» («Don’t interrupt me when Iam talking!»). Найт не полез за словом в карман и закричал на прокурора: «Ну, кто-то же ещё, кроме тебя, может быть услышан здесь! Ты и так болтаешь уже два дня!» («Some one else has a right to be heard here besides you! Well, you’ve been talking for two days!»)

Представление суду результатов почерковедческих экспертиз. Многие репортёры считали, что обсуждение авторства анонимных писем должно будет стать кульминацией судебного процесса, но ожидания их оправдались не вполне.

Разумеется, адвокат поинтересовался тем, получал ли эксперт для изучения образцы почерка других, кроме подсудимой, людей. Не забываем о миссис Эдвардс, которая сама же признала, что пишет букву «С» точно так, как это было показано на копиях письма в газетах. Безусловно, помимо этой женщины, могли существовать и иные любопытные персонажи, которых следовало бы проверить на возможное авторство таинственных посланий…

В этом месте, кстати, можно пояснить, что «европейская» или «германская» манера ставить кавычки на письме не является чем-то уникальным или трудноповторимым. Просто американцы при письме ставят кавычки — открывающую и закрывающую — в верхнем регистре, а европейцы открывающую писали в нижнем, а закрывающую — в верхнем. Кстати, именно так учили ставить кавычки и в советских школах. То есть подобную манеру легко освоить и, соответственно, подделать — это не некий уникальный росчерк или необычное написание буквы.

Некоторые моменты общения адвоката и эксперта оказались по-настоящему комичны. Если стенограмму судебного заседания дать прочесть со сцены участникам «comedy club», то слушатели будут хохотать в голос, и никто не поверит тому, что услышанное — строгий юридический документ, до того комичны некоторые пассажи. Например, в ходе перекрёстного допроса Эйзензехиммеля тот решил объяснить адвокату принцип работы микроскопа и его использования при исследовании письменных документов. Эксперт полез в саквояж, который стоял возле его кресла и… вытащил микроскоп. Адвокат Найт попросил эксперта убрать прибор и избавить присяжных от рассказа о законах оптики — сейчас предметом обсуждения являлись совсем иные материи. Эйзензехиммель возразил на это, что адвокат не понимает сути разговора, и он сейчас ему всё объяснит. На что Найт ответил, что это как раз Эйзензехиммель не понимает, чего от него хотят, а потому пусть уберёт микроскоп и просто ответит на заданный вопрос. В конце концов, Эйзензехиммель микроскоп убрал, но через 20 минут извлёк его опять и снова пообещал объяснить принцип работы устройства и его использования при проведении научного исследования.

Надо сказать, что игрища с микроскопом в саквояже явились отнюдь не единственным примером острой пикировки адвоката и эксперта. Довольно комично выглядела попытка Найта применить «домашнюю заготовку» с использованием заблаговременно подготовленного рукописного текста. Адвокат поставил под сомнение возможность определить «на глазок» принадлежность анонимных посланий перу Корделии Боткин, поскольку её почерк, вообще-то, мало походил на почерк их написавшего. В этой части Джордж Найт, кстати, был совершенно прав: то, как Даннинг чудесным образом опознал в этих посланиях руку Корделии, выглядит крайне подозрительно… Адвокат порассуждал на эту тему и положил перед Эйзензехиммелем некий исписанный лист бумаги, попросив эксперта определить «на глазок», принадлежит ли он перу подсудимой.

Это была хорошо продуманная ловушка, позволявшая адвокату при любом ответе по существу — положительном либо отрицательном, без разницы! — использовать его заявление в интересах защиты. Эксперт, разумеется, сие моментально понял и не позволил Найту втянуть себя в задуманную игру. Эйзензехиммель флегматично ответил, что явился в суд для того, чтобы